Воспоминания

---

20 июля 1965 года. Хмельницкий. Курача Фёдора Васильевича, 1893 года рождения, апреля 21-го дня. Родился в селе Перелазы в семье крестьянина-бедняка. Я хочу написать свои воспоминания, что мной лично помнятся самим и что из рассказов родителей и ...

20 июля 1965 года. Хмельницкий.

Курача Фёдора Васильевича, 1893 года рождения, апреля 21-го дня. Родился в селе Перелазы в семье крестьянина-бедняка. Я хочу написать свои воспоминания, что мной лично помнятся самим и что из рассказов родителей и других старших.

«И вот с чего я начну. Когда я был ещё подростком, то интересовало: почему наше село называется Перелазы и почему оно такое большое? Мне мой отец говорил, что оно издавна называется сбродным селом, потому что лет 200 – 250 тому назад сюда сбегались люди с семьями и в одиночку из Польши, Литвы, Белоруссии от помещиков и других притеснителей, где было крепостное право. И кто смог уйти и перейти так называемый ручей Перелазку и остановиться, где уже кто-то жил, то уже никакая погоня и никакой помещик не мог возвратить этого беглеца.

Вот и получилось от слов «перелезть через ручей – Перелазку» название села Перелазы. Эта земля, которой пользовалось село, считалась казённо-государственной. За пользование ею платили так называемую подать от надела. Надел в себе содержал три десятины с небольшим. Платили за надел подать – три рубля с копейками. Земля время от времени переделялась в период с 15 – 20 лет. Норма надела полагалась: для мужчины – полнадела, для женщины – четверть надела. Для нашего села, поскольку оно считалось казённым, был отведён массив хвойного леса десятин около тысячи. Я этот лес помню ещё. На том месте теперь расположено несколько посёлков с названиями: Ново-Дубровка, Сосновка, Ореховка, Ковпита и некоторые другие. Лес этот в последнее время  в 1900-х годах хищнически, можно сказать, уничтожили. Кто имел силу в людях и тягле, те хоть повыстроились и продавали лес в другие сёла, а беднота и безлошадные не имели дров на отопление. Сельская власть, в лице старосты и писаря, и их приближённых, пропивали это общественное добро, как только они к этому находили пути.  В нашем селе Перелазы я ещё помню бедняков, которые имели избы с отоплением «по-чёрному». Изба с одним или двумя маленькими оконцами, в одном углу сложена печка из камня-дикаря без трубы для выхода дыма, и когда отоплялась, то дверь должна была быть открытой, как, например, и теперь есть в некоторых банях для мытья. Для ночного отдыха семье был так называемый «пол» вместо кровати и в прибавок к нему были полати, устроенные под потолком. Одежду носили все без исключения самодельную. Обувь у всех была – лапти из лыка или верёвочные. Для того, чтобы провести час-другой где-то в свободное время, для взрослых частник держал в селе чайную, где кое-кто проводил время за стаканом чая. Плата за порцию – 2 коп., а с куском сахару – 3 коп. Рассказывали родители и взрослые, что постарше, что в селе была построена церковь. Построил её, якобы на свои средства, некто Моргач, но деньги эти были приобретены нечестным трудом. В те годы в селе сеяли много конопли и, обработав её, возили на фабрику в г.Новозыбков. И вот однажды, привезши пеньку на фабрику в г.Новозыбков, некто Протасов увидел, что из окна горящего дома был выброшен сундучок с тяжестью внутри. Протасов не растерялся, схватил этот сундучок и уехал к себе в Перелазы. Приехав к себе домой, он обнаружил, что в сундучке деньги, но он не стал их хоронить у себя, а сразу отвёз в ручей Перелазку и затискал под корчь. Из Новозыбкова приехали к Протасову с подозрением, что он сундучок схватил, но у него не обнаружили и уехали, оставив Протасова в покое.

Но в эти дни один беднячок пошёл ловить рыбу с топтухой и вылучил этот сундучок. Он его сумел как-то притащить к себе домой, ночью стал зарывать в сенях в навоз. А сосед Моргач заметил, что он зарывает что-то в навоз. Сени у этого беднячка были сплетены из лозы. Моргач ночью сумел уворовать сундучок и перенести к себе домой. Пересчитав деньги дома, он дал обещание построить в селе церковь. Это не легенда, а факт, быль. Церковь эта сгорела, а том месте была уже построена обществом большая церковь, о которой знает настоящее поколение и которую разобрали на постройку школы-десятилетки. Школу эту сожгли немцы во время оккупации села.

В селе Перелазы до революции проживало 52 семьи евреев. Из них в основном были ремесленники, сапожники, портные, столяры, а некоторые занимались мелкой торговлей. Одна семья из евреев была богатая и имела солидный магазин. Это семья Новиковых, а попросту – Мотыли. Не лишне будет сказать ещё об одной семье, так называемой Перехристы, т.е. выкрестились в православную веру и получили фамилию Мамочкины. Мамочкин Яков Михайлович долгое время был  церковным старостой. Из маленькой лавчонки выстроил приличный магазин.

Я ещё помню хорошо, когда в селе появилась керосиновая лампа для освещения в хатах, так как до этого освещали лучиной. Появление лампы в селе было прогрессом.

Перед революцией 1917 года в Перелазах получалось заметное расслоение крестьян. Небольшой процент выходило в кулаки, а большинство были середняки и часть бедноты. Из нашего села уходили из семей середняков и бедноты в основном на летний период искать себе работы. Мужчины в основном уходили на сплав леса по рекам, молодёжь: девчата и ребята – уходили в город Мариуполь, где и находили себе работу. Девчата нанимались к хозяевам в сады, огороды, ребята – в основном на кирпично-черепичные заводы. После 4-х летней школы мне предоставлялась возможность попасть учиться в среднюю школу, потому что из всех учеников 4-го класса один я окончил на все пятёрки, а тогда и из крестьян допускались лучшие учиться дальше на казённый счёт. Но мои родители на предложение отдать меня учиться не дали своего согласия, сказав: «Научился богу молиться – и хорошо». И меня в возрасте 14 лет с группой больших ребят и девчат направили в поисках работы в Мариуполь.

Помнится мне, как до Гомеля шли мы пешком, с Гомеля – в вагонах, в которых перевозят скот, доехали до Екатеринославля (теперь Днепропетровск), а потом пешим ходом до самого Мариуполя 300 или 350 вёрст. И вот меня и ещё двоих наших парней нанял один подрядчик в одну слободу на черепичный завод. Мне была назначена цена: сорок рублей за сезон, т.е. до 1 октября. Я был очень рад этому. Поработали мы дней десять, и мои ребята не захотели дальше работать, ушли без всякого расчёта. Я же, боясь остаться без работы, не ушёл, тем более, что мой подрядчик (он же и мой хозяин) остался мною доволен. К этому времени я уже работал по специальности: «формовщик черепицы». Поработал я три месяца, и мой хозяин меня рассчитал, так как он переключился на другую работу, а мне дал 25 рублей, и иди куда хочешь. Я оказался в таком тупике, что не знал, как мне добраться до дома. Но меня знакомый мальчик довёл до железнодорожной станции, откуда я разными путями приспосабливался ехать в товарняках и таким путём доехал до Гомеля, а от Гомеля пришёл домой. На второй год я категорически отказался ехать в Мариуполь, так как очень много слёз пролил прошедшим летом и от скуки, от недоедания. Родители послали брата в заработки, а я остался подручным по хозяйству у отца, где я себя оправдал в работе лучше брата. В этот год мой отец умер. И уже в последующие годы до 1914 я вынужден был ездить в этот Мариуполь. Обрабатывал я всё время черепицу, сделавшись мастером. Зарабатывал по тому времени, как говорится, хорошо: 200 – 250 рублей в сезон, но работал я, да и другие, по 18 часов в сутки, таков был установлен порядок. Вскоре подошло мне идти на военную службу, это был 1914 год».